Хозяйство рынка
В январе 1920 года Америка запретила спиртное. И Джузеппе Массерия, мелкий жулик, дважды судимый за кражи, который жил в комнате над баром, проснулся богатым. Ничего для этого не сделав.
На его территории в Нижнем Манхэттене, пишет Дэш, по чистой случайности оказался кусок тротуара на Кенмар-стрит, который звали Уличной биржей. Туда без всякой вывески сходились со всего Нью-Йорка те, кто торговал спиртным. Критчли уточняет: оптовики встречались там, чтобы свести спрос с предложением. Кто держал тротуар, тот снимал маленький кусочек с каждой бутылки, которую продали в городе. Прошло несколько месяцев, и Массерия уже возглавлял влиятельный синдикат. А к 1921 году уступал только самому «боссу боссов».
Долго Уличная биржа на Кенмар-стрит не протянула. Догадаешься почему? В 1922 году вокруг неё начали стрелять, и вмешалась полиция.
Биржа на тротуаре
А в нескольких кварталах оттуда, на Брод-стрит, торговали на другой уличной бирже. Вполне законной. Брокеры десятилетиями продавали и покупали акции прямо на тротуаре, под открытым небом, в любую погоду. Клерки сидели наверху, в окнах контор, и жестами передавали трейдерам приказы, а трейдеры, чтобы их различали, носили яркие кепки и пиджаки. Это называлось «рынок на бордюре».
В июне 1921 года, когда на Кенмар-стрит торговля только разгоралась, законные уличные торговцы переехали под крышу — в здание, которое для них построили на Тринити-плейс. Через восемь лет их рынок звался Нью-Йоркской биржей «Кёрб». Через тридцать с небольшим — Американской фондовой биржей.
Два тротуара. Один город, один год. Оба сводили спрос с предложением. Один ушёл под крышу, завёл правила, членство и расчётную палату и прожил больше восьмидесяти лет. Другой разогнали после перестрелки. Виноват товар? Люди? Нет. Всё решило хозяйство, которое стоит за рынком.
Что держит рынок
Думаешь, рынок — это где встречаются продавец и покупатель? Не только. За ним стоит целое хозяйство. И большую его часть никто не видит.
Нужны правила. Кому можно торговать? Как объявить, почём прошла сделка? Что будет, если кто-то обманул? В 1792 году двадцать четыре нью-йоркских брокера, по преданию, собрались под платаном на Уолл-стрит и подписали короткое соглашение: торговать между собой и брать с клиентов одинаковую комиссию, четверть процента. Из этого клочка бумаги выросла Нью-Йоркская фондовая биржа.
Нужен клиринг: расчётная палата подсчитывает, кто кому сколько должен, и ручается, что деньги и бумаги действительно перейдут из рук в руки. Нужен реестр — записывать, кому принадлежит каждая акция. Нужен депозитарий — хранить эти акции. Нужна связь, чтобы все быстро узнавали цены. В 1867 году в Нью-Йорке появился биржевой тикер — телеграфный аппарат, который печатал котировки на узкой бумажной ленте. Через два года Эдисон сделал свой, побыстрее. Лента устарела только к шестидесятым годам двадцатого века.
А в 1968 году рынок едва не задохнулся под бумагой. За три года на Нью-Йоркской бирже стали торговать примерно втрое больше, а каждую сделку всё так же оформляли бумажными сертификатами, и их возили курьеры. Бэк-офисы не справлялись. Сертификаты терялись. Люди увольнялись. Какое-то время биржа по средам закрывалась, чтобы конторы успели разгрести завалы. Выход нашли в 1973 году: создали центральный депозитарий, и акции перестали ездить. Все бумаги записали на одного номинального держателя, а кто ими на самом деле владеет, видно по электронным записям. Есть у тебя американские акции? По бумагам они, скорее всего, тоже числятся за этим держателем, а не за тобой. И это нормально. Так устроены почти все крупные рынки.
Расчётная палата для фальшивок
Были свои расчётные палаты и у нас. В 1909 году Секретная служба выслеживала банду Морелло, которая печатала фальшивые двух- и пятидолларовые купюры. И сыщики, пишет Критчли, переключились на оптовый склад Доменико Милоне. Его называли «расчётной палатой» для фальшивок, которые банда печатала в деревне Хайленд. Каждый знал, что ему делать: один гравировал, другой печатал, третий развозил, а склад сводил всё вместе.
Чем она отличалась от легальной? Одним. Легальная гарантирует сделку. Нелегальная — улику. Что записали и собрали в одном месте, рано или поздно попадёт в руки следствию.
Плата за вход
И ещё одно держит любой рынок. За вход надо платить.
Дэш описывает, как в начале века на нью-йоркских рынках хозяйничали тресты. Птицеводческий трест — двадцать с лишним оптовиков, которые сбились в картель, — брал по десять долларов с каждого торгового агента за каждый вагон птицы, который ввезли в город по железной дороге. Работал только с теми, кто состоял в профсоюзе. Кто жаловался, тому накидывали шесть процентов на все покупки. Даже если товар никуда не годился. А прачечный рынок Манхэттена держали три крупные корпорации: договорились брать не меньше полутора долларов за свёрток белья.
Легальная биржа тоже берёт за вход: хочешь место, членство, лицензию — плати, да и комиссию отдай. Вопрос, что тебе за эти деньги продают. Биржа продаёт правила, следит за расчётом и не даёт тебя обмануть. Трест обещает тебя не трогать. И только.
Когда я рассказал это Дону Винченцо, он над полутора долларами за свёрток смеялся до слёз. Его как-то тоже звали в «ассоциацию владельцев прачечных», где договаривались о минимальной цене. Он сходил на одно собрание, выпил кофе и больше не пришёл. «Если цену назначает ассоциация, — сказал он, — то зачем клиенту я? Он пойдёт к тому, кто ближе». Через три года ассоциация развалилась: все тайком сбавляли цену. А Дон продавал по своей цене тем, кто шёл к нему, потому что у него хорошо стирали. Если цену держит договор, а не товар, рынком это не назовёшь. Это очередь к самому сговорчивому.