Голос и доля
Левша Руджеро, который наставлял Джо Пистоне в мафии, однажды пришёл в клуб злой. Вместе с двумя приятелями, пишет Пистоне, он владел двадцатью процентами акций в какой-то конторе на Фултонском рыбном рынке и получал от хозяев по пять тысяч долларов в месяц. Акции Левша не покупал. Заработал: помог хозяевам конторы разрешить спор между собой, и за это ему отписали долю.
Отчего же злой? Посидел с остальными хозяевами и потом жаловался: «Что за порядки, я даже акции не могу зарегистрировать на своё имя».
Конечно, не мог. Мафиози, объясняет Пистоне, прятали доходы и имущество: машины записывали на подставных людей, налоговых деклараций не подавали, и пять тысяч в месяц приходили к Левше, а акции числились за кем-то другим. И этот другой, если бы захотел, мог прийти на собрание акционеров, голосовать и продать пакет. А Левше оставалось надеяться, что не захочет.
Что покупает акционер
Акция — это две вещи сразу, и путать их не стоит. Первая — право получать долю прибыли. Вторая — голос: ты решаешь, что компания делает с этой прибылью, кто ею управляет и не продать ли её целиком.
Первое у Левши было, второго не было, и деньги шли, пока хозяева конторы помнили, кто им помог, и пока боялись. Кончится страх — кончатся и деньги, и ни один суд не заступится за долю, записанную на чужое имя. Если доля не голосует и не стоит в реестре, это не собственность. Это одолжение.
Легальный мир завёл для этого целое хозяйство: акционеров вносят в реестр, бумаги держат в депозитарии, выдают выписки, созывают собрания, судятся. Скучно? Скучно. Но всё это нужно ровно затем, чтобы твоя доля оставалась твоей, даже если тебя никто не боится.
Голос дороже денег
Бывает, голос и деньги разделяют нарочно. И вполне законно.
Когда в 1956 году компания Форда вышла на биржу, семья Форд оставила себе особый класс акций. Сегодня на эти акции приходится около двух процентов капитала компании, а голосов они дают сорок процентов. Публика получила долю в прибыли. Семья удержала руль. Все довольны? Почти. В 2004 году то же сделали основатели Google: их акция голосовала десять раз, публичная — один.
Почему публика соглашается? Ей нужна прибыль, а управлять автомобильным концерном она не собирается. Но платит за это свою цену. Решит семья вести компанию не туда — акционерам останется только продать акции.
Раньше всех акционеры взбунтовались в той же голландской Ост-Индской компании. В 1622 году недовольные вкладчики обвинили правление, что оно растратило капитал и редко платит дивиденды. В новой хартии 1623 года надзор усилили, проверять стали регулярно, платить чаще. Голос у мелких акционеров был слабый. Зато громкий.
Взять бесплатно
А теперь обратная крайность: доля, за которую не платят вовсе.
Савьяно рассказывает, как клан Ла Торре из Мондрагоне однажды решил войти в капитал частной клиники, которую тогда строили. Внушительный пакет принадлежал заместителю мэра Нуньесу. Босс Аугусто Ла Торре ввёл в совет клиники своего человека, разбогатевшего на мусорной свалке. Покупать акции по выгодной цене, пишет Савьяно, как поступил бы любой дипломатичный босс, он не собирался. Он собирался получить их бесплатно. А взамен обещал, что его фирмы будут дёшево и хорошо убирать, кормить, возить и охранять клинику. Нуньесу затея не понравилась. Потом он пропал без вести.
В легальном мире у этого есть мягкий родственник. Зовут его размыванием. Компания выпускает новые акции и раздаёт их кому-то по низкой цене — менеджерам, новому партнёру, «стратегическому инвестору». Твой пакет никто не отбирал, но доля у него теперь меньше. Отличие от Мондрагоне одно: чтобы размыть тебя законно, надо проголосовать, выпустить проспект и, если ты против, выиграть суд. Поэтому голос — не формальность.
Продать в нужде
И ещё одна история о доле. На этот раз с цифрами.
В 1916 году бруклинские неаполитанцы вытеснили семью Морелло из Восточного Гарлема и потребовали с четырёх местных хозяев подпольной лотереи ежемесячную дань за право работать. Хозяева лотереи, пишет Критчли, сами были игроками и людьми крутыми. Договорились иначе. Сорок процентов доходов они оставляют себе, остальное отдают Бруклину. Дань превратилась в долю.
Прошло месяца три. Одного из бруклинских арестовали, и срочно понадобились деньги на залог. Бруклинцы вернули игру прежним хозяевам за двести долларов: давайте двести, остальное отдадите, когда захотите. Шестьдесят процентов доходного дела ушли за сумму, которую иная лотерея собирает за вечер.
Кому деньги нужны сегодня, тот всегда продаёт дёшево. Есть у тебя доля — держи рядом деньги на чёрный день. Чтобы не продавать её, когда нужда прижмёт сильнее всего.
Дон делит голос
Когда торговля маслом стала компанией, хозяин сицилийской давильни получил в ней треть. Он вложил деньги и, главное, своё масло. Через год он написал Дону письмо. Раз он владеет третью, он хочет решать, каким ресторанам продавать и почём.
Дон ответил одной строчкой, и я её запомнил: «Ты решаешь про масло, я решаю про поваров». Треть прибыли давильня получала исправно. Голос по маслу — какой урожай, какой отжим, какая бутылка — Дон отдал хозяину целиком и ни разу туда не влез. А голос по клиентам оставил себе. Каждый голосовал там, где понимал больше. Компания прожила двадцать лет и ни разу не поссорилась.