Акции против облигаций
В конце семидесятых годов у сицилийского мафиози, которому принадлежала партия героина или который отвечал за неё перед вкладчиками, был выбор. Томмазо Бушетта описал его следователям, а Гамбетта пересказывает. Можно было продать героин самому, на месте, в пределах Италии. А можно было отдать его специализированной фирме, чтобы та отправила его в Соединённые Штаты.
Первый путь был безопаснее. Второй — прибыльнее, по словам Бушетты, возможно, втрое, но и рискованнее, потому что груз могли перехватить по дороге. Отправками в Америку до самой своей гибели в 1981 году ведал Сальваторе Индзерилло.
Я не буду делать вид, что это нормальная торговля. Это торговля смертью, и спокойно о ней не говорят. Но выбор здесь устроен так ясно, что лучшей иллюстрации я не знаю. Меньше, но вернее. Или втрое больше, но можно потерять всё. Так выбирает каждый, у кого есть хоть какие-то сбережения. Облигации или акции?
Первые в очереди и последние
Облигация — это долг. Ты дал компании или государству деньги, а тебе обещали платить твёрдый процент и вернуть сумму в назначенный день. Что бы ни случилось с делом, проценты ты получаешь первым. Разорится компания — тебе вернут, что смогут, раньше, чем владельцам.
Акция — это доля в деле. Тебе никто ничего не обещал. Ты получаешь то, что останется после всех: после зарплат, поставщиков, налогов и держателей облигаций. Дело идёт хорошо — остаётся много, и твоя доля растёт без всякого потолка. Плохо — не остаётся ничего.
Последний в очереди. Зато ешь всё, что осталось.
У нас тоже были свои облигации и свои акции. Гамбетта приводит пример. Стефано Бонтате, глава одной из сильнейших семей Палермо, отдал нескольким переработчикам, среди них Франческо Марино Манноя, пятьдесят килограммов сырья и заплатил им по три миллиона лир за кило, хотя на рынке такая работа стоила пять. Остальное, объяснил Бонтате, он придерживает, чтобы распределить в семье. Переработчики получали за работу твёрдую плату — свою «облигацию», да ещё урезанную. А всю цену готового товара, весь риск и всю прибыль Бонтате держал у себя. Он был «акционером».
Кто выиграл? Дойдёт партия до покупателя — Бонтате, и намного. Перехватят — переработчики: свои три миллиона за кило они уже получили, а Бонтате потерял всё.
Плата за страх
Почему вообще кто-то держит акции, если облигации надёжнее? Потому что за риск платят.
За долгую историю американского рынка акции в среднем приносили примерно на шесть процентных пунктов в год больше, чем самые надёжные государственные облигации. Это и зовут премией за риск. Кажется, немного. Посчитай на салфетке. Пусть облигации дают четыре процента в год, а акции десять, ровно, каждый год. Через тридцать лет доллар в облигациях вырастет примерно до трёх с четвертью, доллар в акциях — до семнадцати с половиной. Акции обгонят почти в пять с половиной раз. Только это салфетка, а не обещание. Историческую среднюю считали по хорошим и страшным годам вперемешку, и она не значит, что каждый год капает одна и та же прибавка. А мы уже видели: прибавил пятьдесят процентов, потерял пятьдесят — и стал беднее, чем был.
В 1985 году два экономиста, Раджниш Мехра и Эдвард Прескотт, показали, что премия эта странно велика: по стандартным моделям, если люди не слишком боятся риска, разница не должна дотягивать и до одного процента. Значит, одно из двух. Или люди боятся, что цены качнутся, куда сильнее, чем думают экономисты. Или в акциях прячется риск, которого модели не видят. Учёные назвали это загадкой премии за риск. И спорят до сих пор.
Я думаю, отчасти её разгадал Бушетта. Втрое больше прибыли — за шанс потерять груз. Люди требуют много, чтобы спать неспокойно. И правильно требуют. Кто держит акции, должен быть готов смотреть, как половина его денег исчезает на годы. Многие не готовы. Продают на дне, когда страшнее всего, и навсегда закрепляют потерю. Премию, если она придёт, получает не тот, кто купил акции. А тот, кто выдержал.
Надёжное, которое не было надёжным
Бывает и обратная ошибка: принять рискованное за надёжное.
Фонд Long-Term Capital Management, о котором мы уже говорили, торговал разницей в ценах похожих облигаций. Сами облигации были надёжными, а разница почти всегда сходилась, так что звучало как облигационный доход: спокойно, предсказуемо, скучно. Но фонд брал в долг в двадцать пять раз больше собственного капитала, чтобы заработать на крошечной разнице. Надёжный доход, умноженный на двадцать пять, — уже не облигация. Это акция, и очень рискованная. В 1998 году она это показала.
Не смотри, как вложение называется. Смотри, что с тобой будет в худший день. Облигация компании, которая может разориться, ближе к акции, чем кажется. Акция огромной стабильной компании, которая сто лет платит дивиденды, ближе к облигации. Что написано на бумаге — ещё не риск.
Твёрдое и доля
Помнишь Морано, который платил Морелло двадцать пять долларов в неделю за лотерею? Морелло держал облигацию: получал твёрдый купон и стоял первым в очереди. Морано держал акцию: забирал всё, что сверху, и рисковал в плохие недели. А когда у держателя акции не осталось ничего, он решил оборвать выплаты вместе с тем, кто их получал. Самым грубым способом.
Купон, который держится на силе, стоит столько, сколько сила.
Совет Дона о жалованье
Когда я начинал у Дона Винченцо, он однажды предложил мне выбрать. Твёрдое жалованье — или маленькое, плюс доля в прибыли от масла. Мне было двадцать шесть лет. Я выбрал твёрдое: боялся остаться без денег в плохой год.
Дон покачал головой. «Ты выбираешь как старик, — сказал он. — Старику нужно твёрдое, у него нет времени ждать хороших лет. У тебя впереди сорок лет. За сорок лет плохие годы кончатся, а доля останется». Я послушал и взял долю. Через десять лет она приносила мне больше любого жалованья. А когда я состарился, Дон сам предложил перевести часть доли в твёрдую сумму. «Теперь, — сказал он, — ты можешь позволить себе быть трусом».
Что из этого следует
За риск акций исторически доплачивали, но не каждый год и не каждому: премию получал тот, кто пережил плохие годы и не продал на дне. И не верь названию. Долг с большим плечом — уже акция.