Старые деньги
В 1891 году двадцатитрёхлетний Игнацио Флорио-младший унаследовал, как пишет Дикки, самое большое состояние в Италии. Говорили, что в одном Палермо его хлеб едят шестнадцать тысяч человек. Чем он только не владел: сера, тунец, керамика, вино марсала, страхование, банки, а главное — крупнейший пакет в ведущей судоходной компании страны. Газеты звали Палермо «Флориополисом».
Игнацио одевался у лондонских портных, которые шили для принца Уэльского, по утрам вставлял в петлицу розовую гвоздику, по вечерам — гардению. Женился на одной из первых красавиц Европы — и через несколько месяцев уехал на сафари в Тунис. Его жена Франка, по словам Дикки, считала, что деньги нужны, чтобы себя показать. И до старости не замечала, как тает состояние.
А таяло оно быстро. Судоходная компания разбогатела на государственных контрактах и субсидиях, которые добыл через свои связи отец Игнацио. Отец умер, и выяснилось: без связей компания не выдерживает конкуренции. А дела в стране тем временем уходили на север — в Геную, Турин и Милан. Ещё до сорока лет Игнацио окончательно упустил состояние, которое строили три поколения. В 1908 году семья продала свою долю в судоходной компании.
Садовник
Но рассказываю я эту историю ради одной детали.
В начале 1897 года, пишет Дикки по докладу полицейского начальника Санджорджи, слуги разбудили супругов Флорио очень рано. Ночью их виллу в Оливуцце ограбили, пропали произведения искусства. Игнацио пришёл в ярость. Но ругал он не полицию. Он вызвал своего садовника Франческо Ното и велел всё исправить.
Садовник Флорио возглавлял мафиозную группировку Оливуццы. Его брат служил на вилле охранником. Знал ли Игнацио, кто подстригает у него кусты? Прекрасно знал.
Вот тебе вся экономика старых денег в одной сцене. Богатейшая семья острова не умеет себя защитить и держит в садовниках того, кто умеет. Старые деньги плохо дерутся. Зато из них лучшие клиенты.
Почему они плохие бойцы
Новые деньги зарабатывает тот, кто умеет зарабатывать. Иначе их бы не было. Он знает, откуда пришёл каждый доллар: сам добыл. Подозрителен, жаден до работы и помнит, каково жить без денег.
Старые деньги достаются тому, кто умеет тратить. Он вырос, когда деньги уже были. Знает, как их показывать, но плохо знает, откуда они берутся. Отец заводил связи. Сын носит гвоздику. Связи пропадают, мир меняется, а сын ничего не замечает, потому что никогда не видел, как делают деньги.
Об американских Вандербильтах рассказывают похожую историю. Коммодор Корнелиус Вандербильт оставил в 1877 году около ста миллионов долларов, и сын за несколько лет удвоил состояние. А когда в 1973 году собрались потомки, среди ста двадцати человек, как пишут, не нашлось ни одного миллионера. Цифры эти пересказывают из книги, которую написал кто-то из семьи, и о каждой я спорить не стану. Но поговорки о трёх поколениях — от рубахи до рубахи — есть почти в каждом языке. Вряд ли случайно.
Что не наследуется
Гамбетта показывает, почему в мафии это правило ещё жёстче. Деньги сыну оставишь. Репутацию — нет.
Мафиозное дело переходит по наследству, пишет он, но не строго в семье. В 1943 году умирающий босс Корлеоне Калоджеро Ло Буэ объявил: когда мои глаза закроются, я буду видеть глазами Микеле Наварры. Наварра не был ему сыном. Был наследником. В начале шестидесятых молодой Стефано Бонтате сменил отца, больного диабетом, — но только потому, что сумел показать: он не хуже. Преемник должен доказать, что стоит наследства, прежде чем его принять. Иначе всё рухнет за одну ночь. Клиенты платили отцу за имя. За фамилию сыну они платить не станут.
Легальный мир решает это иначе. Он отделяет капитал от управления: наследник получает акции, а компанией правит нанятый директор. Пусть наследник не умеет ничего, кроме гвоздик, — дивиденды он всё равно получит. Флорио так не сделали. Держали в руках и деньги, и руль. Потеряли и то и другое.
Миф о мафиозных миллионах
А что у нас с новыми деньгами? Принято думать, будто мафиози сидят на мешках с золотом и прячут тайные счета в Швейцарии. Один американский автор даже написал, что организованная преступность сделала больше миллионеров, чем Гарвардская школа бизнеса.
Критчли, который всю жизнь проверял такие утверждения по документам, им не верит. Если не считать торговли наркотиками, пишет он, ему не известно ни одного подтверждённого случая, чтобы мафиози перешли от наличных к портфелям на миллионы в швейцарских банках. Джон Готти, который возглавлял крупнейшую семью страны, жил как средний класс. Не богаче.
Он приводит развод Вито Дженовезе. В 1953 году бывшая жена Анна потребовала с него триста пятьдесят долларов в неделю алиментов и заявила, что у Вито вклады в Нью-Йорке, Нью-Джерси, Неаполе и Швейцарии. Вито ответил: весь его доход — сто семь долларов в неделю от одной торговой компании. На перекрёстном допросе Анна признала, что раньше лгала под присягой. Суд присудил ей восемьсот долларов из продажи дома, а налоговая служба потом проверила её слова. И ничего не нашла. А когда изучили завещания умерших мафиози в Нью-Джерси и Пенсильвании, оказалось, что после них обычно оставалось мало или ничего.
Хорошо ли мафиози прятали деньги? Другие авторы об этом спорят. Но вывод для нас один. Если новые деньги не превратили в институт — в компанию, в фонд, в разумно разложенный капитал, — старыми они не станут. Они просто кончатся.
В «Крёстном отце» — это кино — есть сцена в саду. Старый Дон Вито говорит Майклу, что никогда не хотел для него такой жизни: думал, что Майкл станет сенатором Корлеоне, губернатором Корлеоне. Дон Вито хотел превратить новые деньги в старые, а силу — в положение. Не вышло. В кино почти никогда не выходит. В жизни выходит у тех, кто берётся за это, пока деньги ещё есть.
Дон и графиня
Среди клиентов Дона Винченцо была старая графиня, которой принадлежало полквартала. Платила она всегда с опозданием, зато всегда полностью, и никогда не торговалась. Дон её очень уважал. «Лучший клиент, — говорил он, — тот, кому стыдно спрашивать цену».
Графиня умерла, и дома достались племяннику. Через четыре года он продал последний. Дон за всё это время ни разу не попытался продать ему ничего лишнего, хотя мог. Я спросил почему. «Потому что он скоро будет бедным, — сказал Дон, — а бедный человек помнит, кто с него не драл три шкуры, когда он был богатым».