Форвард и фьючерс
Лимоны, которые в девятнадцатом веке росли в садах под Палермо, долго добирались до стола в Лондоне или Нью-Йорке. Их передавали из рук в руки торговые агенты, оптовики, упаковщики, перевозчики. Дикки пишет, что весь этот бизнес держался на бесчисленных финансовых спекуляциях: деньги начинали крутиться, пока плоды ещё зрели на деревьях. Хозяева садов хотели застраховаться от неурожая и вернуть то, что вложили, а вкладывали они много. Поэтому лимоны, как правило, продавали задолго до сбора.
Так поступал и хозяин сада, который назывался фондо Риелла, шурин палермского врача Гаспаре Галати. Он заранее продавал урожай брокерам. Но в начале 1870-х годов брокеры, которые купили урожай, заметили странное. Лимоны и мандарины исчезали прямо с деревьев. Сами. Слава у сада пошла, как пишет Дикки, крайне сомнительная, и почти никто не сомневался, что за этим стоит смотритель Каролло. И что предприимчивый молодой человек хочет одного: сбить цену на сад, а потом его купить.
Продать урожай до урожая
Старше этой сделки только обмен. Продать то, чего ещё нет, по цене, о которой договорились сегодня. Хозяин сада знает, сколько выручит, даже если к осени лимоны рухнут в цене, а покупатель знает, сколько заплатит, даже если цены взлетят. Оба спят спокойнее. Каждый отдаёт другому тот риск, который ему не по душе.
Такую сделку называют форвардом. Она полезна и честна. Но слабых мест у неё два, и сад Риелла показал оба.
Первое — риск поставки: вдруг не поставят? Двое договорились о конкретном саде, и всё зависит от того, что с этим садом случится. Смотритель ворует, сад сгорел, хозяин передумал — и покупатель остаётся ни с чем. Цену зафиксировали. Лимонов нет.
Второе — риск контрагента: вдруг партнёр сбежит? К осени лимоны подешевели вдвое? Покупатель, который обещал заплатить старую высокую цену, очень хочет не заплатить. Подорожали вдвое? Продавец очень хочет продать кому-то другому. Кто проигрывает по сделке, всегда ищет, как из неё выйти.
От сада к бирже
Японцы и американцы решили это каждый по-своему.
В Осаке в начале восемнадцатого века рис был деньгами: рисом платили жалованье самураям, рисом расплачивались феодалы. На рисовом рынке в квартале Додзима продавали и покупали расписки на рис, который лежал на складах, а потом стали продавать и покупать договоры: рис стандартного качества поставят тогда-то. В 1730 году власти сёгуната официально признали этот рынок. Важно не то, что торговали будущим рисом. Важно как: договоры были одинаковыми, торговали только члены биржи, а рассчитывались через биржу.
В Чикаго в 1848 году купцы основали торговую палату. А в 1865 году взяли свои разрозненные договоры о том, кто кому и когда поставит зерно, и превратили их в стандартные биржевые контракты, под которые обе стороны вносили залог. Так появились фьючерсы.
Чем фьючерс отличается от форварда? Он стандартный: не «урожай сада Риелла», а «пять тысяч бушелей пшеницы такого-то сорта, с поставкой в таком-то месяце». Значит, его можно продать любому, а не только тому, с кем договорился. И между покупателем и продавцом стоит расчётная палата — иногда отдел биржи, иногда отдельная компания. Финансисты зовут её центральным контрагентом: каждый заключает сделку не друг с другом, а с ней. Кто-то не заплатил — палата сначала забирает его залог и его взнос в гарантийный фонд. Дальше у каждой палаты свой порядок: где-то идут в ход её собственные деньги, где-то взносы остальных участников, но запасы на такой случай есть у всех.
Залог каждый день
А чтобы палата не разорилась сама, она берёт с каждого залог — маржу. Обычно от пяти до пятнадцати процентов того, сколько стоит контракт. И каждый вечер биржа пересчитывает, кто за день выиграл, а кто проиграл. Проиграл — докладывай деньги на счёт. Не доложил — позицию закрывают.
Ни один смотритель Каролло не украл бы так с биржевого контракта. Обещал поставить лимоны и пытаешься увильнуть? Твой залог уже у палаты.
Только не думай, что риск исчез. Он поменял форму. Сбежать от тебя партнёр уже не может, зато появилось другое. Рухнет крупный участник так, что палата не выдержит, — докладывать будут все остальные. Хеджер докладывает маржу живыми деньгами каждый вечер, даже если урожай у него в порядке и к осени он выиграет. А стандартный контракт торгует стандартной пшеницей: не твоего сорта, не с твоего элеватора и не в твой день. Чем это грозит, расскажу в следующем очерке.
Когда маржа кусается
Как кусается маржа, лучше всех показали два техасских миллиардера, братья Нельсон Банкер Хант и Уильям Герберт Хант. В конце семидесятых они начали скупать серебро — и сам металл, и фьючерсы на него. К концу 1979 года они вместе с партнёрами контролировали около ста девяноста пяти миллионов унций. Летом 1979 года унция серебра стоила меньше десяти долларов, а в январе 1980 года перевалила за пятьдесят. Больше чем впятеро.
Тогда биржа поменяла правила. Седьмого января она ограничила, сколько серебра можно держать в позициях, а двадцать первого января разрешила старые позиции только закрывать, новых не открывать. Покупатели исчезли, и цена пошла вниз. Двадцать седьмого марта 1980 года, в день, который потом назвали «серебряным четвергом», серебро закрылось на десяти долларах восьмидесяти центах. Каждый вечер с Хантов требовали новую маржу. Платить было нечем. Их позиции продали принудительно, и после этого у одного только брокера на них повис непокрытый долг около ста двадцати двух миллионов долларов. Чтобы рынок не рухнул, тринадцать банков дали семейной нефтяной компании Хантов в долг миллиард сто миллионов.
Хантам не помогли ни миллиарды, ни уверенность. Маржа не спрашивает, насколько ты богат, — она спрашивает, сколько ты доложишь сегодня вечером.
Договор Дона
Помнишь, как Дон Винченцо договорился с давильней на пять лет, заранее назначив и объём, и цену? Форвард в чистом виде. И оба слабых места при нём: давильня могла сгореть, а в очень плохой год хозяин мог захотеть продать масло дороже кому-то другому.
Биржи у Дона не было, и дыры он закрывал тем, что имел: первую — тем, что попросил хозяина застраховать склад, вторую — тем, что двадцать лет вёл с ним дела и в плохой год сам давал ему в долг без процентов. «Биржа следит, чтобы никто не сбежал, — говорил Дон. — У меня нет биржи. Значит, я должен сделать так, чтобы никому не хотелось сбежать».
Что из этого следует
Биржа не убирает риск сделки, а меняет его форму: вместо партнёра, который может сбежать, у тебя палата и счёт маржи, который надо пополнять каждый вечер. Деньги на этот вечер держи заранее.