Деньги на века
В апреле 1985 года Йельский университет нанял управлять своим фондом тридцатиоднолетнего Дэвида Свенсена. Тот пришёл с Уолл-стрит и согласился получать в пять раз меньше, чем прежде. Фонд тогда стоил около миллиарда трёхсот миллионов долларов, а когда Свенсен умер в 2021 году, фонд стоил больше тридцати одного миллиарда. И это притом, что десятилетиями каждый год отдавал деньги университету. За тридцать лет до 2020 года он приносил в среднем больше двенадцати процентов в год.
Что сделал Свенсен? Главное — понял, что фонд университета устроен особо. Университет собирается жить вечно, и ему не надо забирать деньги через десять лет, как пенсионеру, или через год, как спекулянту. А раз так, можно вкладывать туда, куда обычный человек не может: в частные компании, в недвижимость, в венчурные фонды, в лес, в долгие проекты, из которых быстро не выйдешь. Деньги заперты надолго — и за это такие вложения могут платить больше. Могут, а не обязаны. И даже вечному фонду каждый год нужны живые деньги на стипендии, так что запереть надолго можно не всё. В 1989 году почти три четверти фонда лежали в американских акциях, облигациях и наличных. К 2019 году около шестидесяти процентов ушло в эти «альтернативные» вложения.
Фонд, который живёт вечно
Фонд, который должен существовать бесконечно, называют эндаументом. Задач у него две, и они спорят. Первая — каждый год отдавать деньги на дело: на стипендии, профессоров, лаборатории. Вторая — сберечь и умножить капитал, чтобы отдавать и через сто лет, и через двести.
Отдаёшь слишком много — фонд понемногу проедает себя. Слишком мало — нынешние студенты платят, чтобы хорошо жилось будущим. Поэтому у Йеля есть правило изъятия: оно не даёт расходам скакать вместе с рынком. Сколько тратить в этом году, считают так: восемьдесят процентов от прошлогодних расходов плюс двадцать процентов от того, что вышло бы, если взять от стоимости фонда определённую долю, около пяти процентов. Каждый год расходы сдвигаются к цели лишь чуть-чуть. В хороший год университет не шикует. В плохой — не режет всё разом.
Вот чего не умеют люди, живущие от куша к кушу. Правило заранее решает, сколько можно потратить. Настроение рынка за тебя не решает.
Касса, которая держит верность
У нас тоже были фонды на долгие времена. И обязательства у них тоже были.
Дикки пишет, что Бернардо Провенцано, возглавив сицилийскую мафию после ареста Риины, главного добился вот чем: остановил массовый переход мафиози на сторону правосудия. Он не истреблял предателей и их семьи, а уговаривал их отказаться от показаний. И одновременно, как было заведено исстари, снова поставил заботу о заключённых среди первых дел организации. В середине девяностых, когда всё смешалось, многим сидевшим мафиози не платили положенного, и это толкало их сотрудничать со следствием.
Посмотри на это как на устройство фонда. У мафиозной кассы есть бенефициары — те, кто сидит, и их семьи. Касса платит — они молчат. Перестаёт — начинают говорить. Пока фонд держит слово, держится и организация. Провенцано понял то, что понимает правление любого эндаумента: перестал выполнять обещания — в тебя перестали верить. И тогда никакие активы не спасут.
Управляющий капиталом
А чтобы фонд рос, ему нужен свой Свенсен. Кланы каморры это тоже понимали.
Савьяно рассказывает о Данте Пассарелли из Казаль-ди-Принчипе. Бывший колбасник, он, по словам Савьяно, имел удивительный коммерческий талант. Видимо, этого хватило, чтобы ему предложили вкладывать часть капиталов клана Казалези. Начал он с оптовой торговли, потом перешёл к промышленности: от пасты к строительству, от сахара к ресторанному снабжению. Закончил футболом. Следствие оценило его состояние в триста-четыреста миллионов евро, и немалую часть он вложил в акции и в агропромышленный сектор. Ему принадлежал один из крупнейших сахарных заводов Италии. В декабре 1995 года его арестовали. Имущество конфисковали.
Я привожу эту историю не как образец, а как зеркало. Разные классы активов, профессиональный управляющий, длинный горизонт — всё как у Йеля. Почти. Разница в одном. Йельский фонд можно проверить: он публикует отчёты, и деньги в нём честные. Капитал клана могут конфисковать за одну ночь, и никакая диверсификация не поможет. Самым большим оказался риск, общий для всех активов сразу. Что их отберут.
Фонд Дона
Когда Дону Винченцо было за семьдесят, он сделал то, о чём почти никому не говорил. Положил в банк крупную сумму и назвал её «фондом для детей». На эти деньги учились дети гладильщиц, водителей и всех, кто проработал у нас больше десяти лет.
Правило у фонда было одно, и Дон написал его сам: каждый год тратить не больше пяти процентов от того, что лежит в фонде, и никогда не трогать капитал. Однажды синьора Лючия попросила об исключении. У одной девочки был талант, и ей надо было ехать учиться за границу, а это дорого. Фонду Дон отказал. Заплатил из своего кармана. «Фонд — для всех детей, на сто лет, — сказал он. — Если я начну делать исключения, через двадцать лет в нём не останется ничего, кроме моих добрых намерений».
Пять процентов — не заклинание. Фонд они держат, только пока он сам зарабатывает больше: пять отдаёт детям, ещё сколько-то съедают цены, что-то берёт банк. Положи такие деньги на счёт, который ничего не приносит, и трать по пять процентов от остатка — через двадцать лет от фонда останется чуть больше трети. Поэтому «не трогать капитал» Дон понимал так: беречь не цифру в книжке, а то, сколько детей на неё можно выучить. Каждый год он смотрел, сколько мы потратили и сколько фонд заработал. Заработал мало — дети в тот год получали меньше.
Фонд работает до сих пор. Я его попечитель. Девочка, кстати, стала врачом.